Творчество украинского поэта Ивана Кулика предано забвению, в первую очередь из-за бойкой революционной тематики. Упоминают его чаще как начальника от литературы и партийного функционера — успел он побывать и членом ЦК КП(б)У и первым председателем союза писателей УССР.
Израиль Юделевич Кулик родился в украинском местечке Шпола в семье меламеда. Дома разговаривали на идиш, но в семье все владели и русским языком. В Умани окончил четырехклассное училище. Там же подружился с сельскими мальчишками, которым увлеченно пересказывал прочитанные приключенческие романы. После ареста старшего брата за участие в революционной деятельности, подростком присоединился к подполью.
В 1911 году поступил в Одесское художественное училище, но вынужден был его бросить из-за отсутствия денег на учебу, в 1914-м уехал в США. Работая в шахтах, примкнул к марксистским кругам, начал сотрудничать в нью-йоркской эмигрантской газете «Новый мир». Исроэл стал Иваном, двуязычным журналистом, который за период с 1915 по 1917 год напечатал более ста статей в русской и украинской эмигрантской периодике. Там же, в «Новом мире» начали публиковать и его стихотворения на русском языке.
В 1917-м вместе с приятелем Николаем Бухариным (будущим членом ЦК) через Дальний Восток вернулся в Украину, где авантюрная биография значительно пополнилась — один из основателей большевистской партии Украины, первый глава отряда красных казаков, большевистский агитатор и агент в Западной Украине, редактор газет, военный комиссар, дважды ранен, и наконец, узник, которого польские легионеры приговорили к расстрелу. Кулику повезло — из тюрьмы он все же вышел, еще и сразу же опубликовал свой первый поэтический сборник. И с этого момента стихотворения писал уже только на украинском языке.
Дальше было тоже интересно — работа в Наркомате иностранных дел, работа консулом в Канаде, плодотворная работа редактором и движущей силой литературных процессов.
Как, вероятно, догадываетесь, все окончилось в 1937-м арестом: Кулику было что инкриминировать — от левого уклона и связи с Бухариным до правого уклона и дружбы с Николаем Скрипником (к тому моменту легендарный украинский нарком, пытавшийся объединить большевистские идеи с национальным возрождением, уже застрелился).
«…с 1925 года был агентом английской разведки, которого завербовали для работы в интересах Великобритании представители "Интелидженс сервис“ в Канаде во время пребывания там в ранге консула СССР».
Жену Кулика, поэтессу Люциану Пионтек расстреляли на несколько недель раньше самого Кулика.
Реабилитированы в 1956-м: «Постановление отменить, дело из-за состава преступления закрыть».
отрывки из романа в стихах
(фрагмент)
Песнь третья
Х
Там, где под ветром строй акаций гнется,
И гроздья тучек нависают в ряд,
Там паруса по кромке наугад
Из моря Черного выходят в море солнца.
Вот волнореза мощные бока,
Рыжеет берег моноголюдьем пляжным,
Где в шутку сходятся в сражении отважном
Бриз легонький с дымком от шашлыка.
Да, мы в Одессе. Здесь мы, здесь, конечно.
На славных улицах над лучшим из морей,
Где льются деловито и беспечно
Аккорды волн и солнечных лучей.
Как обновился порт! Идет корабль
За кораблем — совхозное зерно
Когортой тракторов завезено —
Плывет в Марсель, Стамбул, Милан, Неаполь.
Под крыльями алеющих знамен
Железным теплоходы вьются роем.
А каменный каскад — мемориал героям
Чья кровь здесь пролилась… Со всех сторон
Плывет пшениц непобедимый дух,
И зерновозы строятся в кильватер.
А башни мощных великанов двух! —
И хладокомбинат, и элеватор…
Я Дерибасовскую вновь увидеть рад.
Пусть маловер на время онемеет:
Здесь пионерских галстуков отряд
Над старою брусчаткой пламенеет.
Из старых катакомб-каменоломен
Давно сквозит веселый мощный дух,
И новый мир, воинствен и огромен,
Пожрал гнездо бездельников и шлюх.
И славно так, когда начнет Пересыпь
В фабрично-заводской стучать тамтам,
Услышать сердце новое Одессы,
Что твердо и надежно бьется там.
…А старина скукожилась в итоге
Или сбежала прочь за сотни лье,
Оставив на бульваре Ришелье
В комично-бутафорской римской тоге…
ХІ
Но в дни, когда попал туда Василий,
«Степной Пальмиры» видел он позор:
На «Дерибабушке» марвихеров засилье
И что ни шаг — то с девкой сутенер.
Еще он видеть мог кафе Фанкони,
Обжор сквозь голубой сигарный дым;
На «дутиках» везли пижонов кони,
Подковами гремя по мостовым.
На Ланжероне — пляж битком набитый
Гнетущим месивом отвратно-вялых мяс,
И Молдаванка — там живут бандиты,
От поножовщин приходя в экстаз.
И сумрачный, как бы объятый горем,
Чужд окружению, как вещий князь Олег,
Там «черный Пушкин встал над Черным морем»
С цветочками «от всех моих коллег»…
(Вам образов? Ну что ж, глаза разуем:
Одессы старой больше не узнать,
Той, что на радость тем еще буржуям
Беспечности оттиснула печать).
Но ту печать уже смывало страхом,
Который неспроста им ел глаза
В преддверье дня, когда единым махом
С «Потемкина» раскатится гроза.
Был Пятый год. Терпеть осточертело!
И возмущенье охватило всех.
И слово «стачка!» грозно полетело,
Как твердый приговор, из цеха в цех.
Никто не вспомнит, при которой дате
Возник тот призрак, нагоняя страх,
Но видели его на всех морях:
В проливе Магеллана, в Каттегате.
И у опасных северных широт,
И на Карибах, где гнездо пираты свили,
Мерещился корабль зловещий тот —
При реве волн, да и при полном штиле.
Пусть звезды добрый предвещают путь,
Большой барыш купцу и капитану,
Но в час как сумерки небес и океана
Сливаются в одну слепую муть,
Всплывает корабля-бродяги призрак —
Безмолвный зритель и зловещий признак —
Подобьем похоронного эскорта,
И жутко всем — от рубки до фальшборта,
А море смерчи ввинчивает в бездну,
А бездна щерит пасть и просит жертв….
Мне грудь пробила вражья пуля.
Один лежал я на земле.
Все лица растворились в гуле,
Растаяли в свинцовой мгле.
Гляжу — ни дерева, ни хаты.
Гляжу — все вымерло кругом.
А ведь цвело, цвело когда-то,
Стоял когда-то отчий дом.
Все выжжено бедой-пожаром;
Нас пересилили враги…
Скорбь нá сердце легла угаром,
За дымом не видать ни зги…
Но усомниться я не смею,
Утратить веру не могу,
Что мы дадим отпор злодею
И нанесем разгром врагу.
Здесь лишь один я побежденный,
Убитый, здесь лежу в пыли.
Глядите — красные знамена,
Как маки, буйно расцвели:
Единой волею ведомы,
Как птицы, рвутся в небеса.
Вы слышите — грохочут громы:
Звук битвы, боя голоса!
Все ближе, ближе легионы…
И звон мечей, и блеск зари…
Их тысячи и миллионы
Идут! Идут богатыри!
И ярким пламенем пылают
Огни походов и побед.
Еще напор — и побеждают…
Противнику спасенья нет!..
Ничто бойцов не остановит,
Для них на свете нет преград.
Колокола в честь нашей нови
Уже торжественно гудят.
И все мечтанья все стремленья
Свершились. Так замри, волна.
Дороги все, все достиженья
Теперь открыты нам сполна.
И сладкозвучные напевы
Меня уводят в райский край.
И я иду!..
Я к вам — но где вы?
А сердце шепчет — умирай…
…………………………..
Очнулся я. Бессильно руки
Сжимали грудь. Из раны кровь
Текла сквозь пальцы. Снова муки,
Боль обжигающая — вновь.
Надежды нет, я это знаю,
Недолго жить осталось мне…
Но тайная мечта живая
Все ж притаилась в глубине
И примиряет с близкой смертью:
— О, как хотел бы умереть я
В тот самый миг, в тот дивный взлет,
Когда мой вещий сон заветный,
Лучистый яркий многоцветный
Мне вживе наяву придет!
1918
Дни, чем далее, короче.
Дни безрадостно-темны.
Нескончаемые ночи
Холодны…
Нет работы! Всю неделю
Всюду я брожу один.
Иль стою — гляжу без цели
У витрин…
Мне бы хлеба… Хоть немного…
Только… только бы прожить.
Где же взять? Иль… ради бога
Попросить?..
Скоро город ночь покроет,
Заблистают фонари;
Холод адский. Ветер воет.
…Жди зари!
Эх, кажись бы, проработал
Целый год я, целый век.
Всё б, кажись, на свете отдал
За ночлег!
За минутою минута.
Всё ходи, броди до дня.
Нет ночлега, нет уюта
Для меня!
Дни, чем далее, короче, —
Беспросветны, холодны…
Эх, томись, терпи, рабочий.
До весны!..
Нью-Йорк. Декабрь, 1914.
